(no subject)

Сталинский террор против физиков и астрономов.
75 лет назад завершилось одно из самых абсурдных дел эпохи сталинского террора. 26 мая 1937 года суд в Ленинграде вынес приговор бывшим сотрудникам Пулковской астрономической обсерватории.

14 человек были расстреляны, еще 47 получили сроки от пяти до 12 лет. Десять из них умерли в заключении. Интеллигенты в лагерях "доходили" быстро.

Название "пулковское дело" являлось неофициальным и в документах не употреблялось. Его география охватила, кроме Ленинграда, Москву, Киев, Свердловск, Днепропетровск и Алтайский край.

Число репрессированных превысило сто человек, среди них были физики, геологи и математики. Но главной мишенью оказались астрономы. Пострадал примерно каждый шестой представитель этой довольно-таки редкой специальности.

На общем фоне 1937-1938 годов, когда расстреливали в среднем почти по две тысячи человек в день, - капля в море. "Пулковское дело" запомнилось исключительной даже по меркам того времени нелепостью.

Чай, не "кулаки", не священники, не военные, не писатели - чем астрономы-то показались опасными? Науки, более далекой от политики, и вообще мирских забот, надо поискать. К тому же астрономией занимались еще древние вавилоняне, ее, в отличие от кибернетики и генетики, никак нельзя было счесть "вывертом растленного Запада".

В августе 1774 года пугачевцы поймали под Камышином находившегося в очередной экспедиции петербургского астронома Георга Ловица. Предводитель спросил чудного барина, чем тот в жизни занимается. "Смотрю на звезды", - ответил Ловиц. "Так повесьте его к ним поближе!" - велел Пугачев.

С тех пор гонений на астрономов в исторических анналах не числилось.

Погубил звездочетов безразличный к земным делам ход светил. Небесная механика запланировала на 19 июня 1936 года солнечное затмение. Все астрономы мира за много месяцев пришли в ажитацию.

Поскольку природный феномен должен был наблюдаться в основном на территории СССР, научное сообщество прозвало его "большим советским затмением". В свете дальнейших событий фраза выглядела черным юмором.

На Земле дела шли своим ходом. 1 декабря 1934 года был убит партийный босс Ленинграда Сергей Киров. Ответственность за покушение возложили на "троцкистско-зиновьевскую фашистскую банду". Охота на "террористов" и "иностранных агентов" резко усилилась.

Через три дня вышло знаменитое постановление президиума ЦИК: дела по обвинению в государственных преступлениях рассматривать в ускоренном порядке, ходатайства о помиловании не принимать, смертные приговоры приводить в исполнение немедленно.

Спустя десять дней НКВД подготовил список одиннадцати с лишним тысяч ленинградцев, "не внушавших политического доверия". Это массовое пополнение в ГУЛАГе прозвали "кировским потоком".

Астрономы глядели на свои звезды и не замечали ничего вокруг. Приближающееся солнечное затмение активизировало их переписку с зарубежными коллегами. Именно этот факт, а также дворянское происхождение и немецкие фамилии многих будущих фигурантов дела привлекли внимание "органов".

За ходом солнечного затмения в разных частях СССР наблюдали 34 экспедиции в составе более 300 ученых, в том числе 70 иностранцев. Общую координацию осуществляла Пулковская обсерватория.

5 июля 1936 года ее директор Борис Герасимович сделал доклад в Академии наук. Работа была отмечена благодарностью и премией. Академия рекомендовала издать результаты наблюдений к 20-летию октябрьской революции, а также "закрепить научные связи с иностранными астрофизиками, установившиеся в совместной работе по затмению".

Но уже через месяц по стандартному обвинению в "троцкизме" был арестован замдиректора обсерватории по хозяйственной части Борис Шигин.

В городских газетах были опубликованы несколько статей о "нездоровой обстановке" среди астрономов и их "преклонении перед заграницей".

В ночь в 21 на 22 октября арестовали директора Астрономического института АН СССР (расположенного в Ленинграде) Бориса Нумерова.

Жестоко избиваемый Нумеров "признался", что во время научной командировки в 1929 году был завербован немецкой разведкой, а в 1932 году в купе вагона по пути на научную конференцию в Свердловске вовлек еще четверых коллег в "антисоветскую организацию".

В ноябре 1936-го - июне 1937 года последовали аресты 13 виднейших ученых Пулковской обсерватории, а также жен семерых из них, включая заместителя директора по науке Николая Днепровского и заведующего отделом астрофизики Иннокентия Балановского. Пятерых увели с торжественного вечера в честь 20-летия революции.

Астрономы продолжали вести себя как люди не от мира сего: не клеймили угодивших в "Кресты" товарищей, а говорили на собраниях противоположное.

Последним, 28 июня 1937 года, уже после вынесения приговора основной группе фигурантов, "взяли" директора обсерватории Бориса Герасимовича - светило мирового уровня в области внутреннего строения звезд, действительного члена четырех зарубежных астрономических обществ.

Ученому припомнили письма в защиту ранее арестованных коллег, и то, что он гимназистом состоял в партии эсеров, и работу в Гарвардской обсерватории в 1926-1929 годах, и дружбу с ее директором Харлоу Шепли.

В феврале-июне 1937 года Герасимович должен был снова читать лекции в Гарварде, но накануне прислал Шепли лаконичную телеграмму: "Sorry regret cannot come". [Прошу прощения не смогу приехать]

Герасимовича казнили 30 ноября 1937 года. Его именем названы лунный кратер и астероид, а "Курс астрофизики и звездной астрономии" под его редакцией не потерял актуальности до сих пор.

"Руководитель организации" Борис Нумеров получил 10 лет, но 15 сентября 1941 года был расстрелян в Орловской тюрьме при приближении немцев, даже не решением "тройки", а просто по распоряжению Берии, вместе с бывшим командующим ВВС Павлом Рычаговым, знаменитой революционеркой Марией Спиридоновой и другими не рядовыми заключенными.

Практически все политические дела того времени проходили по одному сценарию: арестовывали человека, побоями, лишением сна, режущим светом двухсотсвечовой лампы заставляли назвать как можно больше людей, с кем он вел или якобы вел антисоветские разговоры, и брались за них.

Теоретически, так можно было вовлечь в "подпольную организацию" все население СССР. Где остановиться, зависело от чекистов.

По имеющимся данным, Нумеров под пытками оговорил около 25 человек. Балановский на свидании с женой в "Крестах" шепнул: "Не вынес, подписал, что шпион". Ни в чем не "признался" астроном Максимилиан Мусселиус.

Вскоре в деле появилась "геофизическая линия". Геологи и геофизики часто пересекались с астрономами в экспедициях, и в Ленинграде много общались.

Центральный научно-исследовательский геолого-разведывательный институт (ЦНИГРИ) по числу репрессированных сравнялся с Пулковской обсерваторией. Сильно пострадали соответствующие кафедры Ленинградского университета.

Некоторые пассажи из дела вызывают в памяти "тоннель от Бомбея до Лондона" из фильма Тенгиза Абуладзе "Покаяние". Следователи всерьез утверждали, что "заговорщики" собирались изготовить для покушения на Сталина лучевое оружие из линзы большого телескопа.

Геологов обвиняли в "сокрытии от государства месторождений полезных ископаемых", астрономов в "саботаже наблюдений за солнечным затмением", членов "украинского филиала ленинградской фашистской организации" во главе с вице-президентом АН УССР геологом Николаем Свитальским - одновременно в троцкизме и буржуазном национализме, хотя Троцкий, как известно, являлся принципиальным интернационалистом.

Умерший в 1942 году в лагере профессор-геолог Николай Безбородько писал Калинину, что с целью показать абсурдность обвинения "преднамеренно давал самые нелепые, самые дикие показания". К подобной тактике в то время прибегали многие, но это никому не помогало.

"Пулковское дело" со всеми его ответвлениями в основном завершилось вынесением приговоров к началу 1938 года, но следователи продолжали копать. В конце 1941 - начале 1942 года, в самые тяжелые месяцы блокады, в осажденном Ленинграде "по вновь открывшимся обстоятельствам" были арестованы три университетских профессора: математик Андрей Журавский и физики Владимир Игнатовский и Николай Розе.

После ареста профессора ЛГУ, физика Всеволода Фредерикса (остзейский барон, сын нижегородского губернатора!) через несколько дней забрали его любимого ученика Владимира Фока, в 34 года ставшего членом-корреспондентом Академии наук.

За подающего большие надежды молодого ученого похлопотал перед Сталиным Петр Капица. Фока отпустили.

Он стал мировым светилом в области квантовой механики, а в начале 1970-х годов произвел среди коллег сенсацию: отказался сдать валюту, заработанную зарубежными лекциями, заявив, что он не оброчный мужик.

Физика и изобретателя Льва Термена обвинили в том, что он заодно с другими "пулковцами" собирался при посещении обсерватории Кировым убить его с помощью дистанционно управляемого фугаса, вмонтированного в маятник Фуко (устройство для наглядной демонстрации вращения Земли вокруг своей оси).

Работая в одной "шарашке" с Сергеем Королевым, Термен создал подслушивающее устройство, которое было вмонтировано в резное деревянное панно с изображением Большой печати США, подаренное в 1945 году Авереллу Гарриману. Оно шесть лет исправно работало в кабинете американского посла в Москве, пока не было, наконец, обнаружено.

Термен, будучи заключенным, получил за это Сталинскую премию, а дожил до 97 лет.

Молодой пулковский астроном Николай Козырев отбывал срок в Туруханском крае. В разговоре с другим заключенным-интеллигентом не согласился с Фридрихом Энгельсом в оценке Исаака Ньютона.

Тот донес, Козырева приговорили к смерти. Но у расстрельщиков было столько работы, что ученого поставили в очередь, а потом про него забыли.

Козырев продолжил размышлять, по его словам, о лунных вулканах, выжил, и именно эта область астрономии впоследствии сделала его знаменитым.

Первый муж Светланы Аллилуевой Алексей Каплер рассказывал с ее слов такую историю.

Ясной ночью летом 1937 года во время одного из поздних ужинов на ближней даче Сталина Молотов и Каганович заспорили о созвездии: Кассиопея это или Орион.

Услужливый Ежов позвонил директору Московского планетария. Тот, как все большие и малые руководители, бдел на рабочем месте, но ответить не смог, поскольку был не астрономом, а чекистом, назначенным на новую должность пару месяцев назад.

Нарком потребовал навести справки у лучшего специалиста, да не по телефону, а послать машину и получить письменный ответ - дело, мол, государственное.

С одним профессором от ночного стука в дверь случился инфаркт, другой, увидев подъехавший к дому черный автомобиль, выбросился в окно.

Когда директор планетария разобрался, наконец, с созвездием и позвонил на дачу, охрана ответила, что все уже ушли спать.

Узнав на другой день о случившемся, Сталин якобы пошутил: "Полетел к звездам, только не вверх, а вниз!"

(no subject)

Айдын Шемьи-заде приветствует вас!

 

Приглашаю посетить мой мини-сайт (блог) CHATYR-DAG.

Это сетевой журнал, в который я буду помещать свои небольшие авторские материалы, актуальные комментарии. Журнал доступен не только для чтения. Здесь могут быть опубликованы ответные послания  читателей с замечаниями и вопросами.

Блог – это журналистика будущего. Особенно такая независимая от учредителей и редакторов журналов и газет журналистика актуальна в нашем крымскотатарском обществе.

Может быть по той причине, что я давно живу на этом свете и был свидетелем и участником многих драматических этапов жизни нашего народа в XX веке, у меня выработался независимый от партийных и коммерческих влияний алгоритм оценки происшедших и происходящих событий.

Я буду публиковать мои взгляды в журнале CHATYR-DAG,  и никакие «свободные» и «независимые» СМИ мне не будут помехой.

И будет замечательно, если в моем журнале наладится обратная связь с читателями.

Есть еще одно обстоятельство, которое подтолкнуло меня к созданию своего сетевого журнала. Ко мне часто обращаются с вопросами, связанными с трилогией «Нити судеб человеческих» - с романами «Голубые мустанги» и «Красная ртуть». В этом блоге я смогу обстоятельно ответить на такого рода вопросы.

 

Hoş keldiniz!

(no subject)

8-го август День альпиниста


Другу-альпинисту Роме Плыкину при дарении ему

книги Эредиа «Трофеи».


Когда придет пора нам исчислять трофеи

Что взору строгому представит наш обоз?

Большой восторг от маленькой идеи,

Игра в любовь, дар виноградных лоз?

Но главный наш трофей телега не вместит,

Он высится над жалкой суетой долины –

Мы помним и во сне ледовые вершины,

     И солнечный восход на гранях их горит.

Я был в глуши лесов, вникал в их сумрак влажный,

Дыханье мне сушил песков пустынных зной.

Парил над дном морским, где стынет кровь отважных,
И странные миры струились подо мной.

Свидетельствую – для вступивших с Роком в спор

Нет тягот радостней, чем одоленье гор.




(no subject)

Айдын Шемьи-заде

О некоторых узловых моментах длинной жизни

К 80-десятилетию со дня рождения меня просят дать «научно-педагогическую-творческую биографию». Вообще-то мне это в практическом плане совершенно не нужно – на высокую должность не поставят, пенсию не увеличат, премию не дадут. Речь может идти разве что о поучительных для молодого поколения событиях из жизни крымского татарина, пережившего германскую оккупацию и сталинскую депортацию, но об этом я уже писал в своей трилогии «Нити судеб человеческих».

Но если я проигнорирую такое «требование общественности», то это будет принято за гордыню (или за лень?).

Надо что-то определенно написать.

Написать автобиографию – это очень мало.

Написать мемуары – это очень много.

Пожалуй, я изложу узловые моменты моей жизни, остановлюсь на событиях, с которых начинался очередной этап моего бытия. Причем начну со времени, последующего за выселением в Азию и выживанием в этой дали.

Тут я вспомнил, как отец мой говаривал, что у него кружится голова, когда он смотрит на карту и видит тот край, где после сорок четвертого года оказался наш народ, видит эту азиатскую глубинку, далекую от земель, где формировалась наша нация и где покоится прах наших предков.

И я уже сегодня на десять лет старше того возраста отца, в который он ушел из жизни. С высоты моего возраста скажу, что быть старше не значит быть мудрее…

Наверное, Аллах имел какое-то намерение, запланировав для меня долгую жизнь. Я считаю, что жизнь моя в целом счастливая. Конечно, у всякого человека в жизни происходят потери близких, трагические общественные события, болезни. Но счастье – это заниматься любимым делом, иметь в окружении любимых и любящих людей, иметь основания называть себя честным и стойким человеком. Важно в этой жизни БЫТЬ, а не КАЗАТЬСЯ! Все эти критерии счастья у меня есть, шукюр Аллагъа! Сейчас моя просьба к Алла-Тааля – пусть будут счастливы мои дети!

Как для всех людей моего поколения, узловым, переломным моментом жизни было начало войны 22-го июня 1941-го года, а для меня это событие усугубилось еще арестом 24-го июня моего отца…

Для нас, крымских татар, переломным событием стала депортация 18-го мая 44-го года – тут не нужны слова…

Потом в октябре 49-го у меня второй раз гебисты увели отца, а меня и братишку Вильдана начальник Чинабадского райотдела МГБ Шайморданов грозил отнять у матери и поместить в спецприемник. Между прочим, после смерти Сталина отец к нам вернулся, а полковник Шайморданов подох в тюрьме, будучи арестован за взятки.

Но это все узловые моменты жизни, относящиеся к детским годам. Переломным моментом, явившимся началом самостоятельной жизни, стал 1953-й год, когда я окончил среднюю школу. Да, Джугашвили помер, и уже не было ни одного крымскотатарского выпускника школы, которому препятствовали бы поступить в любое учебное учреждение в пределах Узбекистана (!). А у меня, медалиста, документы в САГУ (Средне-Азиатский Государственный Университет) приняли «условно» (бумажечка у меня хранится!), но до собеседования не допустили, ибо не было разрешения спецкомендатуры. Должен сказать, что спецкомендант города Янги-Юля не был в этом виноват. Он, напротив, мне сочувствовал. Разрешение на учебу в Ташкенте мне не давало республиканское МГБ, ведь я был сыном Эшрефа Шемьи-заде, который имел 25-летний срок заключения! Тогда даже убийцам давали 10 лет, а тут… С явной издевкой в отписке из органов мне предлагалось ехать на учебу в пединститут с узбекским языком обучения в столицу Каракалпакии Нукус.

Между прочим, в романе «Красная ртуть» очень близко к фактам моей жизни в этот период описаны переживаемые героем романа Камиллом события – почитайте. Так же, как и Камиллу, мне помогло посещение приемной главного в Узбекистане человека Османа Юсупова – за три дня до начала экзаменов мне пришло разрешение!

Я получил на экзаменах 35 баллов из 35-ти возможных – да, тогда в университет на физмат сдавали 7 экзаменов. Так началась моя самостоятельная жизнь.

Студенческие годы – замечательная пора! Особенно, если ты получаешь удовольствие от трехтомника курса высшей математики Фихтенгольца, если нравишься студенткам филологического факультета, если как-никак, но все же не голодаешь…

Учебники Фихтенгольца и Ландау с Лифшицем, а также девушки не стали препятствием к протестной борьбе против нашего униженного положения - положения людей, лишенных родной земли. Осенью 1956-го года мы, студенты Ташкента, создали организацию, которая под предлогом сбора подписей под письмами в центральные учреждения СССР, проводила работу по побуждению наших людей к выступлениям против намерения властей закрепить крымских татар на заводах и фабриках, в совхозах чужой нам Азии. Были запугивания, была попытка физического уничтожения меня в альпинистском лагере. Но времена были послесталинские, и в руководстве вузов были поддерживающие нас личности. Так молодой ректор Текстильного института отказался исключать наших активистов из института, сделал формальные замечания, а потом поощрительно пожал ребятам руки. Я был после четвертого курса (!) исключен по незначительному поводу ректоратом, но работники того же ректората и особенно наш деканат подсказывали мне, куда я должен обратиться, что писать. Я продолжал посещать все занятия и активно рассказывал окружению, что я исключен по ничтожной причине и делал наводящие намеки. На факультете начались нежелательные для гебистов разговоры, особенно среди узбекских групп, где ко мне, как всегдашнему «мосту» по общению с русскими группами, особенно хорошо относились. Короче говоря, через три месяца я был восстановлен.

Окончил университет, делал диплом по линии новооткрытого Института ядерных исследований на тему «Аномальное рассеяние мю-мезонов» - был сложный эксперимент с камерой Вильсона. В этот институт мне дорогу перекрыли, как ни возмущался на распределении его представитель. Чего-то мне «везло» с отдаленными районами Узбекистана – распределили меня в пединститут в Карши. (Ребят из Текстильного, кстати, тоже после окончания разбросали кого в Карши, кого в Термез, кого в Нукус или Хиву – подальше от Ташкента). Я год «скрывался» в вечерней школе под Ташкентом в Той-Тюбе – почему в кавычках «скрывался»? Да потому, что при желании гебешники легко бы меня нашли, да они, наверное, и знали, но главное для них, что меня не было в «великой столице всей Средней Азии». Потом уже работал в системе Минздрава, через несколько лет вернулся на преподавательскую работу на родной факультет, где все были мои друзья. Защитил кандидатскую, подали мои документы на доцента, в строящемся доме должны были дать квартиру…

Но я не хотел оставаться в Ташкенте, точнее – в Узбекистане. Я хорошо владел узбекским языком, свободно общался с узбеками в селах и в городе, и поэтому хорошо узнал этот замечательный народ. Во время учебы и во время работы у меня были добрые и верные друзья среди узбеков, я с ними держал себя более открыто, чем с другими. Наверное, в душе я всегда был пантюркистом. Но при всей моей любви к Узбекистану, я не мог оставаться жить в краю, куда я приехал не по своей воле, который был для меня местом ссылки! Такое настроение было во мне чрезвычайно сильно. Я очень хотел переехать в Москву, но это было почти невозможно, хотя я большую часть своих исследований по диссертации делал в МИФИ – одном из лучших физических институтов Москвы. Реальны были шансы переехать в Литву, где в одном из институтов Литовской АН директором был официальный оппонент моей диссертации.

И тут летом 1968-го года вернувшийся из Москвы отец рассказал, что Абляким-агъа познакомил его с начальником отдела милиции в одном из районов Московской области, настоящее имя которого Азамат, и что хороший крымскотатарский парень Азамат, может для меня в этом районе запросто сделать прописку!

Всё! Я еду в Москву, еду в поселок «Заветы Ильича» к Азамату, который оказался на пару лет старше меня. Вскоре получаю подмосковную прописку, и теперь я могу искать себе работу в Москве!

С Азаматом и его замечательной женой Зебуре мы стали друзьями. Потом Азамат уехал на несколько лет работать заграницу (была в те годы такая практика – помощь братьям из соцстран), и связь между нами прервалась. Москва, она такая, заставляет работать так, что с друзьями поговорить по телефону не всегда можешь...

Десять лет работал в Москве в одном из связанных с физикой вузов (МИЭМ). Чувствовал, что нахожусь под колпаком, но в институте ко мне относились очень хорошо, причиной чего стало то, что на закрытом конкурсе на гимн института к удивлению конкурсной комиссии первое место получил текст какого-то нового сотрудника со странной нерусской фамилией.

На Луне, а быть может, на Марсе,

Там, где пыльные бури шалят,

Мы припомним товарищей наших,

И «Селену» и студстройотряд…

                                                                    - что-то было в таком роде.

Институт строил кооперативный дом, я подал заявление, но свободных мест уже не было. Но как автору гимна института мне выхлопотали в другом кооперативе – сам ректор подсуетился! Так через пару лет я сменил подмосковную прописку на московскую. Хоть и однокомнатная, но своя квартира в Москве! И гостей из Узбекистана было где принимать, хотя и на съемных квартирах у меня наши люди бывали.

Как-то заехали ко мне мой старый товарищ Ролан Кадыев, с ним Сабрие Сеутова и Шакир Селим. Ролан пытался меня уговорить возобновить участие в Движении, которое стало общенародным. Я спросил у своих гостей, что им нужней, еще один «рвущийся в главнокомандующие» или просто «рядовой держатель приюта» для прибывающих активистов? Я их не убедил, но остался в статусе рядового. Купил несколько одеял, и иногда на полу спали до шести-семи наших ребят. Когда раздавался стук в дверь, я не спрашивал кто и откуда, и кто дал мой адрес. Были постоянные «гости», такие, как Идрис Асанин (мы еще по Узбекистану были хорошие знакомые, он в лагере сидел вместе с моим отцом), только у меня останавливался Фахри из Эски Къырыма, несколько раз бывал Нурфет Мурахас, братья Военные…

Женился на замечательной девушке Гульчехре – яры татар, яры уйгур. Как она готовила лагман и бешпармак! Четыре года прожили душа в душу, но не было детей и это сыграло свою отрицательную роль – разошлись без осложнений.

В институте я получил шестимесячный отпуск на завершение докторской диссертации. Весной семьдесят шестого я предоставил кафедре переплетенную диссертацию. Руководство института поздравляло меня, выбрали меня в профком, предлагали работу в ректорате. Но вскоре подошел очередной срок переизбрания на должность доцента…

Переизбрание на должность при положительных характеристиках кафедры, ректората и общественных организаций, да еще при готовой докторской – какие могут быть проблемы? Но после заседания комиссии декан факультета пряча глаза сказал мне, что результаты тайного голосования непредсказуемы, что я не переизбран… Другой член комиссии шепотом сказал мне, что протокол комиссии был переписан. Ректор тоже не смотрел мне в глаза… Товарищ из профкома шепнул, что «оттуда» пришло указание не переизбирать меня…

Поддерживаешь связь с «крымско-татарскими автономистами»? - и меня, как идеологически вредного, лишили возможности преподавать студентам квантовую механику – вы же понимаете, сколько в этой науке марксистско-ленинской идеологии!

Крымский татарин доктор наук и завтра профессор? - недопустимо! Роллану Кадыеву даже кандидатскую не дали защитить…

Я пытался бороться, обратился в министерство образования, пустил в ход данные мне блестящие характеристики, указал на неоднократные поощрения. Но против меня выступало не министерство… Продержался в течение учебного года, но весной семьдесят восьмого пополнил ряды безработных москвичей…

И в то же самое время тяжелым ударом для всех нас стал день 11-го марта 1978-го года – скончался наш папа Эшреф Шемьи-заде. В третий раз судьба увела от меня моего отца… В первый раз судьба явилась в образе офицеров НКВД 22-го июня 1941-го года. Второй раз она явилась 4-го октября 1949-го года в образе офицеров МГБ. И вот третий уход отца… Есть веские основания считать, что и в этот раз это случилось при участии той же конторы, теперь называющейся КГБ.

Но жизнь продолжалась.

Два года был безработным, продавал книги (и отец мой в 37-м году содержал семью продажей своей библиотеки). Московские приятели пытались помочь мне эмигрировать, подобрав жену-еврейку, но у меня к тому времени уже была жена-лезгинка.

Конечно, я продолжал бороться за «право на труд по специальности». Мои коллеги по научному сообществу пытались мне в этом помочь, но, в конце концов, перед ними вставала всё та же стена.

По несколько месяцев (потом меня выявляли и увольняли) работал «художником» (!) в разных незначительных учреждениях неподалеку от дома, где проживал – писал плакаты для киносеансов, делал стенгазеты, даже на рыболовной станции на Белом озере в Косино оформил большой плакат с членами Политбюро с орнаментом вокруг фотографий. Вот и пригодились уроки написания текстов с разными шрифтами, которые нам преподавали на школьных уроках!

Потеряв надежду на позитив, я через знакомых переслал письмо школьному другу Виталию Ш. в США с просьбой помочь эмигрировать – я знал, что у Виталика через его коллегу лингвиста был выход на важную персону в Штатах. Виталик прислал мне и Тайфе официальный вызов. Мне сообщили, что вызов придет (обязательно по почте!) на адрес А. П. Лавута. Он жил на Самотеке, мы с Тайфой пришли к нему – так и познакомились. Но с Америкой ничего не получилось - вызов в советском посольстве был заверен чернилами двух разных цветов (!).

Вот так жили мы с Тайфой, а детей рожать стали уже тогда, когда я стал работать инженером-конструктором, причем рядом с домом, так что забирать сына, а потом и дочь из садика было очень даже удобно!

Как я попал в инженеры? Я написал 15-го декабря 1980-го года резкое письмо в ЦК на имя Брежнева:

«…Мои работы высоко оценены (письменно и устно) академиками и членами-корреспондентами, заинтересованность в моих исследованиях высказали руководители нескольких московских институтов (ИПГ, ИФЗ, ГеоХИ, Астросовет, МГУ)… Первоначальное намерение предоставить мне работу сменялось отказом… Или некая организация указывала на нежелательность приема меня на работу, или же руководителей отпугивало то обстоятельство, что я принадлежу к национальности, о неравноправном положении которой известно во всем мире. В любом случае мой пример является характерной демонстрацией того, что пока крымские татары не будут возвращены в Крым, граждане СССР крымско-татарской национальности не ограждены от разных форм дискриминации по национальному признаку».

Письмо было переслано в МГК КПСС. Оттуда мне ответили, что после «такого письма» работать в вузе я не имею права.

Вскоре открылся XXVI съезд КПСС. 9-го января я написал «такое» письмо этому съезду, в котором просил не пересылать мое письмо в МГК…

Ожидал репрессий в веселом состоянии духа, так как Тайфа одобрила мое заявление. Но в конце января ко мне явился ко мне очень вежливый работник райкома с тремя направлениями на работу на инженерные должности! Он напрямую мне сказал, что на работу в научных учреждениях или вузах я не должен рассчитывать.

…Я выбрал работу в ОКБ-1 рядом с домом – пять минут пешком. Проработал я в этом ОКБ заведующим сектором солнечной энергетики одиннадцать лет! Убедился, что нравы среди инженерных работников чище, чем в научных учреждениях и в вузах. Научился делать инженерные расчеты, научился работать на ЭВМ.

Я имел в этой жизни счастье общаться с действительно значительными личностями, и сравнение с ними придает мне скромности. Если что-то я и ставлю себе в особую заслугу, если чем-то горжусь, то это мое упорство в борьбе за право продолжать изучение обнаруженного мной глобального эффекта. Природа открыла для меня одну из маленьких своих тайн, и я считал себя обязанным развивать перспективные для познания окружающей среды исследования.

Нет, речь не о признании моих работ – признание было, были аплодисменты на конференциях и симпозиумах, было одобрение моих выступлений на научных семинарах. Сам факт выступления с докладом на семинаре академика В. Л. Гинзбурга много говорит понимающим людям. Комплиментарные отзывы научных семинаров в Институте космической физики у теперешнего директора этого института Л. М. Зеленого, в ГеоХИ у академика А. П. Виноградова, в ИЗМИРАН… И, конечно, семинар в МИФИ у моего учителя О. И. Лейпунского…    Ну и выступление на семинаре академика Г. И. Марчука в Государственном Комитете по науке и технике СССР тоже, казалось бы, должно открыть путь моей научной теме.

Работая в ОКБ, я продолжал участвовать в научных конференциях. Мне дважды удалось использовать свой трудовой отпуск для поездок в научные экспедиции, оборудование для меня друзья доставали в своих НИИ.

С этими отзывами о серьезности предлагаемого мной направления научных исследований я несколько лет ходил по инстанциям, доказывая необходимость создания для меня научной лаборатории или хотя бы группы.

Возможно, именно серьезность предлагаемых исследований и являлась препятствием для организации предлагаемого мной научного направления – я с 1978-го года был занесен в «черный список». Надо еще учесть, что тема моя была мной хорошо застолблена, я был широко известен как автор первооткрывательских работ в солнечно-земной физике, так что обойти меня было нельзя.

Коллеги сочувствовали мне, но Big Brother был начеку и перекрывал все их инициативы.

Когда рухнул коммунистический режим, появился шанс получить в системе Академии Наук лабораторию. В ноябре 1991-го года мне на квартиру позвонил референт Е. П. Велихова и сообщил, что вице-президент подписал распоряжение о создании лаборатории по обоснованной мной проблеме в рамках финансирования, предоставленного Институту физики Земли. Теперь решались сложные практические вопросы, связанные с этим самым финансированием.

Но в декабре рухнул Советский Союз. Система бюджетного финансирования в стране развалилась.

Я создал   коммерческую фирму «Инко радон», проводил экологические экспертизы, заказы поступали даже с Урала.

Все же докторскую диссертацию «Космофизические и геофизические факторы, определяющие возмущения радонового и аэроионного полей планеты» я защитил после того, как согласился читать спецкурс в МГУ в статусе профессора. Только защитив докторскую можно было не только занимать должность, но и получить аттестат профессора. В тексте диссертации не пришлось ничего менять.

В моей жизни появился еще один интерес. Не скажу, что новый – я увлекался писательством с юности, но это оставалось на уровне хобби. Теперь же я засел за серьезную прозу, с самого начала задумав трилогию, которая соответствовала бы названию «Нити судеб человеческих». Первый романом трилогии стали «Голубые мустанги», затем опубликовал «Красную ртуть» и наконец «Золотую печать».

И еще жизнь заставляет меня включаться в проходящие в Крыму процессы, реагируя на акты продолжающейся национальной борьбы, а также на события в сфере национальной культуры. Надеюсь вскоре издать книгу исторических очерков.

Сын Абдураман и дочь Камилла вполне успешны. Жена Тайфа в этом году оформила пенсию, но решила продолжать работу – она же молодая еще, ей только 55 лет.

В этом году от нас ушла на сто первом году жизни моя мама Саиде Боданинская, все мы не оправились еще от этой потери… Десять лет назад безвременно ушел мой брат Вильдан…

Жизнь продолжается.

Я прошу Аллаха, чтобы были счастливы мои дети, чтобы они поскорее принесли нам с женой внуков!

(no subject)

Эта схема не придумана каким-то из великих мудрецов Крыма или Москвы. Это изложение результата трудов многих профессионалов-лингвистов всего мира.

                                     МОНОЯЗЫК - появился 40-50 тысяч лет назад,

                                                   /                   \     \       распался около 20 т. л. назад.

                                                /                      \     \

Ностратическая макросемья – до 15 т. л.   \    \   Сино-кавказская макросемья.  

                                   \                                       \ Афроазийская макросемья.  

-----------------------------------------------------

     /                   /     /   \                \ Дравидийская семья.

Уральская. / /      \

   Картвельская. /         Индоевропейская семья – распад 7 т. л. назад:

                              /          германские, романские, славянские, иранские, индийские языки.

                            /                                             

                            /         

                          /

                 Алтайская семья – распад 7 т. л. назад.

                                 /

                            /

        Пратюркский, праяпонский, прамонгольский     - распад 5,5 т. л. назад.                                                                                       

                  \

                    \

    Кыпчакский, огузский, карлукский - возникли 5 т. л. назад.        

                      /

                        /

Племена с кыпчакскими и огузскими языками стали расходиться 2 т. л. назад.                  

                          \

                           \

   Продвижение кыпчаков на запад – с XI века н. э.

                              /

                             /

                  С XI века основным населением Крыма стали кыпчаки. В Крыму в конце XII века был создан первый словарь кыпчакских языков «Кодекс куманикус».     

                   Сегодняшние три крымскотатарских диалекта сформировались в основном в период Средневековья на основе кыпчакских и огузских говоров тюркоязычного населения Крыма.                                           

(no subject)

А. Э. Шемьи-заде

СОЛНЦЕ, РАДОН, БИОСФЕРА

Современные исследования подтвердили, что нервная система обладает высокой чувствительностью к повышению  солнечной  активности. При увеличении числа пятен в центре солнечного диска резко возрастает частота таких явлений,  как нервное возбуждение, эпилептические  припадки,  бессонница  и прочее.

Гипофиз, эпифиз, щитовидная и околощитовидная, поджелудочная, надпочечники, гонады – это эндокринная система организма человека. Это небольшие по величине и различные по строению и функциям железы внутренней секреции. Все вместе взятые они весят не более ста грамм, а количество вырабатываемых ими гормонов исчисляется миллиардными долями грамма.

И, тем не менее, сфера влияния гормонов исключительно велика. Они оказы­вают прямое воздействие на рост и развитие организма, на все виды об­мена веществ, на половое созревание.

Существует взаимозависимость функций одной железы от других. Главная, верховная железа внутренней секреции - гипофиз. Он управляет деятельностью всех других желез, как дирижер управляет оркестром.

Воздействует гипофиз и на щитовидную железу, на половые железы, на нерв­ную систему. И по закону обратной связи гипофиз сам подчиняется нерв­ной системе, реагирует на сигналы, поступающие от других эндокринных желез. С функцией гипофиза тесно связана и деятельность гипоталамуса - высшего вегетативного центра, контролирующего частоту сердечных сокра­щений, тонус кровеносных сосудов, механизмы сна и бодрствования, эмоций, а также белковый, углеводный, жировой, минеральный обмен.

Теперь о радиоактивном газе радоне, который всегда присутствует в воздушной среде.

Немецкий исследователь О. Хенн еще в 1954 году имел основание утверждать, что не существует нижней границы для патогенности, вредо­носности вдыхаемого радона. Он же установил, что вдыхаемый радон избирательно на­капливается в гипофизе, оказывая влияние на протекающие в организме процессы.

В публикации 1956 года другой немецкий ученый В. Фрей пока­зал, что кора надпочечников немедленно реагирует на увеличение концен­трации радона во вдыхаемом воздухе, и весь организм при этом испытывает состояние стресса, глубина которого определяется степенью насыщенности воздуха этим радиоактивным газом. В основе такой реакции, считает В. Фрей, лежит воздействие на гипофизарно-адреналовую систему.

То, что радон и продукты его распада избирательно концентрируют­ся в гипофизе и в надпочечниках, было показано и при лабораторных исследованиях этих желез внутренней секреции, которые образуют гипофизарно-адреналовую системуорга­низма - важнейшую систему, регулирующую все физиологические про­цессы!

Есть немало наблюдений специалистов над  реакцией людских организмов, попадающих в районы планеты, где концентрация радона повышена.

Еще только в 1899-1900 годах были открыты радиоактивные га­зы радон и его изотоп торон, да и само понятие радиоактивности появилось лишь в 1898 году, а уже в 1904 году появилась в «Запис­ках бальнеологического общества в Пятигорске» статья А. П. Соколова о влиянии на здоровье людей атмосферного радона и аэроионов. Рас­пространенный в те ранние годы метод позволял определять только относительные изменения концентра­ции радионуклидов в атмосфере. Но именно всплеск уровня радоновой радиоактивности воздуха над средним для данной местности значе­нием, то есть относительное возрастание, как оказалось, вызывает физиологические сдвиги в организме.

В 30-х годах XX века годах немецкий ученый О. Мук установил, что у людей, прибывающих на известный высоким содержанием радона в воздухе и в водах курорт Крайцнах, обнаруживается так называемая «белая реакция», заключающаяся в извращении нормальной реакции кожи на ад­реналиновую пробу. «Белая реакция» свидетельствует о перестройке, вегетативной нервной системы, вызванной увеличением концентрации радона во вдыхаемом воздухе. Через несколько часов, а порой и че­рез несколько суток реакция нормализуется, что указывает на произо­шедшую адаптацию организма, т. е. приспособление его к высоким до­зам попадающего через дыхательные пути радона, торона и продуктов их распада.

Непосредственное отношение к рассматриваемой проблеме имеют упоминавшиеся выше работы В. Фрея, который в 50-х годах изучал влияние изменений кон­центрации радона и продуктов его распада в атмосферном воздухе на сердечную деятельность и кровообращение. Исследования проводились в швейцарской деревне Зульвальде.  Фрей убедился в том, что перед восходом Солн­ца возрастает концентрация радона в воздухе и увеличивается ско­рость образования ионов. И в это время у находящихся под наблю­дением людей обнаруживалось уменьшение минутного объема проходя­щей через сердце крови. Лишь через 1,5 - 2 часа восстанавливалась норма. Это явление В. Фрей объяснил стрессом, который организм че­ловека испытывает при воздействии вдыхаемого радона на кору надпочечников и на гипофиз.

Такое же понижение минутного объема сердца обнаруживается у людей, новоприбывших на остров Липари (к северу от Сицилии), где содержащие повышенное количество урана вулканические лавы обеспечивают высокую радоновую активность воздуха.

А. Л. Чижевский в книге «Физические факторы исторического процесса» установил совпадения периодов высокой солнечной активности с периодами социальных возмущений. Но Чижевский не мог назвать тот физический фактор, который усиливался при солнечных и геомагнитных возмущениях и воздействовал на население. Теперь же мы знаем, что солнечные возмущения передаются в биосферу планеты через цепочку «магнитные бури – магнитострикция горных пород – радон» и далее через воздействие на гипофизарно-адреналовую систему.

  Попробуем объяснить открытые А. Л. Чижевским связи с позиций сегодняшних знаний:

    Популяция состоит из особей, биосфера состоит из популяций. Пища и тепло, регулярно поступающие, обеспечивают равновесие как, в отдельном организме, так и в популяции. Если в популяции нет «социальной» напряженности, то возбуждение гипо­физа и надпочечников высокими концентрациями радона может привести к неприятностям частного характе­ра (слово «социальной» я взял в кавычки, потому что описываемый механизм может действовать как в человеческом обществе, так и в сообществе животных). Если же, - то ли из-за неурожая, то ли из-за непрофессиональных действий правителей народа, то ли из-за роста перенаселенности, то ли по каким-то другим причинам, -  нарушен механизм посту­пления пищи и тепла, т. е. нарушено равновесие,  то «радоновый сигнал» повышает возбудимость осо­бей на фоне «социальной» напряженности и в популяции распространяется цепная реакция конфликтов. А «радоновый сигнал» посылает именно солнечная активность!

Коллективные взаимодействия увеличивают ам­плитуду нервозности в популяции, и следующий «радоновый удар» может вызвать «взрыв» – скачок в эволюционном процессе. Те, кто не выдерживает напряжения, выходят из игры, тем самым укрепляется главный, магистральный путь.

Сильные члены популяции под воздействием радоновых бурь все более возбуждаются, со­вершают все большее число решительных поступков, после совокупности которых им заказан путь назад, к обывательскому спокойному существованию. Им остается или слезать с деревьев и перестать ходить на четверень­ках, или переходить от каменного века к бронзовому, или менять производ­ственные отношения с оружием в руках. Или собираться в банды ночных разбойников.

Важно знать, что именно скачкообразный рост (в несколько раз, что и наблюдается при магнитных бурях!) содержания радона во вдыхаемом воздухе оказывает удар по гипофизарно-адреналовой системе. На планете есть районы с повышенным содержанием естественных радиоактивных элементов в почве и в воздухе. Например, в Бразилии, в штате Минас-Жерайс население города Покос-де-Калдас постоянно облучается радиацией, мощность которой в 200 – 250 раз выше, чем в «нормальных» регионах. Районы с повышенным содержанием в почвах урана, тория, радия есть во многих странах. Для жителей этих районов высокий уровень ионизирующей радиации привычен, они адаптированы к условиям своего региона. Однако ор­ганизм людей, впервые прибывающих в эти районы, испытывает основательную встряску. Правда, привыкание - адаптация, в конце концов, происходит, но сам процесс адаптации переносится в разной степени болезненно разными людьми.

Упомянутая здесь адаптация касается только влияния радиации на гипофизарно-адреналовую систему. Адаптации к ускоренной мутации генов под воздействием радиации не происходит.

Говоря о воздействии на человека высоких доз ионизирующей радиации, мы параллельно говорим и об аэроионах. Это понятно, потому как нам уже известно, что сгущение поля атмосферных радионуклидов приво­дит к пропорциональному сгущению поля аэроионов.

О влиянии ионов во вдыхаемом воздухе на самочувствие имеет­ся обширная литература. Но будет достаточно, если я приведу неко­торые сведения из работы советского ученого Б. В. Анисимова, опубли­кованной в 1980 году в сорок втором томе «Проблем космической биологии». Автор пишет, что при увеличении концентрации аэроионов до двух тысяч пар ионов в одном кубическом сантиметре воздуха у 30% людей возникают мигрени, бессонница, отечность, приливы крови к лицу, сердцебиения, тревожные состояния.

Довольно неприятный набор, не правда ли? И весьма хорошо знакомый всем людям. В то же время в моче увеличивается содержание серотонина (сосудосу­живающее вещество) и некоторых других соединений, появление кото­рых в жидкостях организма свидетельствует о неблагоприятных сдви­гах в физиологических процессах.

В районах с повышенным фоном внешней радиации концентрация радона в приземном воздухе высока, и была бы еще выше, ес­ли бы не было постоянного перемешивания атмосферы. Очень высо­кая концентрация этого естественного радиоактивного газа, приводящая к гибели людей и животных, может сохраняться в горных ущельях и пещерах, если в них имеются обильные выходы урановых или ториевых руд. В литературе имеются описа­ния таких местностей, попав в которые человек или животное уже не в состоянии оттуда выбраться.

В Швейцарии у подножия горы Монте-Роза есть ложбина Лисьох, пользующаяся у населения дурной славой. Имеется рассказ об экспе­диции в эту ложбину немецкого ученого В. Каспари. Большого труда стоило уговорить проводников-горцев сопровождать группу исследова­телей в эту ложбину. Горцы предупредили Каспари, что попавшие в Ли­сьох люди заболевают, а некоторые остаются там навсегда, не имея сил выбраться из этой чертовой ложбины.

Когда экспедиция пришла в Лисьох, немедленно были установлены электрометры. Люди чувствовали тошноту, испытывали головокружение. Не прошло и двадцати минут, как члены экспедиции были на грани гибели. С большим трудом исследователи покинули ложбину, и этоимудалось только потому, что они предусмотрительно не ушли далеко от выхода из опасной зоны. Но ученые успели провести некоторые наблю­дения. Оказалось, что в Лисьох очень высокая концентрация аэроионов и соответственно высоко содержание тяжелых положительных ионов, очень вредных для живых организмов. Что может быть причиной высокого содержания в воздухе ионов? – конечно же, только присутствие аномально высокого ионизирующего излучения, а именно – радиоактивных атомов радона и продуктов его распада.

На высотах более 3000 м порой у людей наблюдается так назы­ваемая горная болезнь. Наиболее тяжело она протекает в узких гор­ных проходах и ущельях, где воздух малоподвижен. Проявляется она следующими симптомами: затрудненное дыхание, сильное сердцебиение, тошнота, синюшность лица и рук, потемнение в глазах, обморок. Врачи склонны объяснять горную болезнь влиянием на человека сильно ио­низированного воздуха в условиях кислородного голодания, то есть опять в патологии участвует радон.

Однажды и моя группа в горах оказалась на Тян-Шане в некоем ущелье, из которого мы еле выбрались живыми…

Итак, можно подытожить все вышесказанное:

1.  Уровень концентрации радона и радиоактивных продуктов его распада в том слое атмосферы, в котором обитают живые организма и происходят погодные явления, управляется солнечной активностью через процессы в геомагнитном поле и в твердой оболоч­ке Земли.

2. Вдыхаемый радон концентрируется в железах гипофизарно-адреналовой системы, которая управляет всеми физиологическими про­цессами.  Аэроионы, концентрация которых определяется концентрацией радона, тоже вносят свой вклад в возникновение болезненных состояний.

3. Таким образом, через меняющийся уровень радоносодержания в атмосфере устанавливается связь эффектов на обитаемой земной поверхности  с солнечной и геомагнитной активностью.

Можно ли считать, что теперь вопрос о механизме воздействия солнечно-геомагнитного возмущения на биосферу решен раз и навсегда? Во-первых, разумеется, нельзя утверждать, что не можетбыть других, отличных от радоново-аэроионного, путей проникновения солнечного вредоносного импульса в биосферу. Во-вторых, требуется дальней­шее изучение проблем связи радоновых бурь с солнечно-геомагнит­ными возмущениями и вопросов, связанных с биологической эффектив­ностью природного радона и аэроионов.

Разумеется, я излагаю тут свою объединяющую результаты многих исследований гипотезу не впервые. Мои работы в этой области печатались в академических журналах. Впервые мою статью    «Биотропность геомагнитных возмущений как следствие вызываемого ими повышения удельной радиоактивности воздуха» напечатал журнал «Биофизика» в 1978 году. Из зарубежных моих публикаций могу порекомендовать обширную статью "Transformation of a Pulse of Solar-Geomagnetic Activity to Perturbations of the Radon and Aero-Ion Fields of the Planet». Biophysics, Vol. 37, № 4. London: Pergamon Press, 1993.

(no subject)

ПОЯВЛЯЮТСЯ ИСКАЖЕННЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О СУДЬБЕ ДЖЕНГИЗА ДАГДЖИ В ГОДЫ ВОЙНЫ. Я позволил себе выбрать из его автобиографического романа (в переводе АДИЛЕ ЭМИРОВОЙ) некоторые абзацы для тех, кто не имеет возможности прроочитать роман Дженгиза Дагджи в полном объеме.



ДЖЕНГИЗ ДАГДЖИ - «Пером самого писателя»:

Мы роем окопы на берегу Буга. У кого есть лопата, роет землю лопатой; у кого штык, тот выковыривает погруженные в землю камни. Те же, кто не имеет ни лопаты, ни штыка, лежат, вытянувшись ничком, между большими и маленькими береговыми скалами, направив дула своих винтовок в сторону моста. Когда рассеивается дымка на противоположной стороне реки, воздух наполняется гулом работающих моторов и запахом бензина.
Внезапно небо раскололось, и минометный огонь взметнул в небо и смешал воду, камни, железо, человеческое мясо и кости.
Даже после прекращения огня я долго не решался поднять голову с земли. А когда поднял, то увидел над собой двух немецких солдат, направивших дула своих винтовок на мою голову,
На этом мое участие в войне закончилось.
Девятого августа 1941 года, в полдень, я был взят в плен.
Два дня спустя после моего пленения я вместе с группой пленных (около двухсот человек) был доставлен в кировоградский лагерь для пленных. Я был измучен и не знал, что меня ожидает, однако силы и воли к жизни я пока еще не терял.
В кировоградском лагере я провел два месяца. В самом начале ноября тысячи пленных были переведены из Кировограда в Умань; я тоже был в их числе. Сколько нас было, точно не знаю, но счет шел на тысячи. В этом я уверен. Голодных и полуодетых, спереди, сзади, справа и слева окруженных вооруженными немецкими солдатами, под снегом и холодным дождем нас гнали в полном смысле слова...
если, к примеру, нас было десять тысяч, то от этого количества всего около трех тысяч человек смогли дойти до лагеря в Умани. Тех, кто, ослабев, отставал от колонны, расстреливали в спину; трупы оставались на дороге в грязи, доходившей до щиколоток, местами до колен.
Физические и психологические мучения не закончились и после того, как мы добрались до уманского лагеря.
До того как нас разместили в сушилках, двое суток держали в глубокой яме, наполненной до колен водой, из которой когда-то брали глину для кирпичей.
…Снег, непрерывно шедший с конца ноября, засыпал бараки, кольца колючей проволоки, дырявые крыши бараков. Снег шел неделями. Те, кто еще до конца не обессилел, выносят трупы из сушилок и складывают их штабелями неподалеку от канавы-уборной.
После того, как перестал идти снег, мороз сковал бараки. Число умерших возрастает с каждым днем. Не знаю, жив ли, мертв ли пленный, лежащий по ночам рядом со мной. Каждое утро на стену из трупов укладываются новые. В первые дни после вселения в бараки больные, ходившие в полусогнутом состоянии, умирали снаружи. Сейчас никого не видно. Снег выше колен. Под снегом скрылись даже штабеля трупов за канавой... Мы пока еще не умершие трупы.
Спасения не было.
Спасения мы не ждали.


…Я спал.
А может, был мертв.
Неожиданно, как сжатый кулак, что-то резко толкнуло меня в ребро. Я открыл глаза: надо мной стоял немецкий солдат. Он еще несколько раз ударил меня в бок носком сапога.
С большим трудом я выпрямился. Он знаком приказал мне подняться. Опять с большим трудом я встал, однако не был в состоянии долго стоять на ногах: прошло уже две недели, как я последний раз стоял на ногах. Рядом с немцем, разбудившим меня, стоял еще один, с ружьем в руках.
Думаю, разбудивший меня офицер был невысокого чина. Позже я узнал: он был сержантом — фельдфебель Шультц.
Глядя мне в лицо, фельдфебель Шультц довольно рассмеялся; другой вооруженный немецкий солдат показал дулом своего ружья на выход.
Куда?
Наверно, на смерть.
Но почему?
В голове у меня все смешалось. Я ни о чем не мог думать. Мне надо было идти (куда бы то ни было).
…В тот день сержант Шультц, обходя лагерные бараки, искал для себя денщика и выбрал меня.
И с этого дня я стал денщиком сержанта Шультца: убирал его комнату; наводил блеск на его ремень и сапоги; чистил щеткой его форму; приносил еду из расположенной недалеко кухни, в которой готовили только для немцев; когда он собирался выходить из комнаты, подавал Негг Schultzy с вешалки шапку, держал его шинель и (не считая себя обязанным благодарить его) благодарил Тенгри за спасение.

…В один из дней фельдфебель Шультц вошел в комнату с мрачным лицом. Он был бледен. Я подумал, что он получил из дома плохую весть.
Конечно, я не мог разделить его хорошего или плохого настроения. Он сам все объяснил: через два дня руководство и группа охраны лагеря должны идти на восточный фронт.
А что же будет с денщиками?
Взгляд сержанта Шультца говорил мне, что они вернутся в лагерь.


Девятого марта, в обеденное время, крытый грузовик затормозил перед зданием комендатуры. Смущенный и растерянный, но готовый ко всему, я собирался на прежнее место, в барак. В комнату вошел фельдфебель Шультц. У него было другое выражение лица. Более того, казалось, он улыбается. Конечно, он не принес мне радости дня рождения, но кто его знает...
Он пожал мне руку и пожелал хорошего будущего. Снаружи стоял в ожидании крытый грузовик.
Я вышел.
В грузовике было около десяти пленных. Это были в основном грузины и армяне. Нет ли среди них русских или татар? Не было. Сержант Шультц стоял на ступенях комендатуры. Собираясь подняться в грузовик, я обернулся и посмотрел на него. Он все еще улыбался мне; я же был холоден. Более того, во мне все застыло, как лед.

Поездка была долгой.
Когда начало темнеть, мы достигли лагеря в Виннице. Это не был лагерь в собственном смысле слова. Насколько я смог рассмотреть, это было прочное двухэтажное здание с просторным двором, огороженным стенами из красного кирпича.
Мы вылезли из грузовика.
Не знаю, рядом с кем я спал той ночью; утром кто-то вошел в комнату и разбудил меня. Я быстро оделся и вышел.
Там меня ждал другой крытый грузовик. И в нем были пленные, еще более чем я, усталые и измученные.
Во время езды я понял, что нахожусь среди туркестанцев — узбеков, киргизов, казахов, туркмен, таджиков. Мы не знали, куда нас везут. Однако из разговоров узбеков до моих ушей доходили слова туркестанский легион, туркестанская армия.

Открывалась новая страница в моей жизни. Я не знал, что меня ждет в ее конце. Да я и не в состоянии был думать об этом. Однако был рад тому, что я не одинок на этом повороте судьбы. Даже если я, обессилев, упаду, рядом будут люди, которые меня поднимут.
Молодой казах на чистом русском языке объявил нам, что мы теперь не пленные, а находимся в рядах Туркестанского легиона и будем воевать за освобождение Туркестана.
Пока он говорил, два немецких офицера подошли к строю; некоторое время они шепотом разговаривали с казахом, потом приказали поднять руки тем, кто в Советском Союзе получил высшее и среднее образование. Четверо из строя (в том числе и я) подняли руки.
Мы четверо вышли из строя. Наши имена были записаны. Но для чего? Я не знал и даже не догадывался. Может, это и не имело значения. Просто записали имена тех, кто имел среднее и высшее образование. Однако...
Я и не думал, что к концу недели тот молодой казах придет к нам в барак за мной.

…Молодой казах вел меня к командиру легиона. Немного погодя я узнал, с какой целью меня туда привели.
Капитан Эрникке, приветствуя нас, каждому пожал руку. Кое-как сказал несколько слов по-турецки, затем объяснил по-русски, что формируемый Туркестанский легион нуждается в офицерских кадрах (в качестве командиров отделений и отрядов) и с этой целью нас выбрали для подготовки на срочных офицерских курсах.
Под руководством одного майора Красной Армии, немецко¬го лейтенанта и трех младших офицеров мы начали учиться на срочных шестимесячных курсах.
Я все еще был пленным. Я был сыт, был за пределами уманского лагеря, но все же пленным. Только дух мой был свободен. И мне ничего не оставалось, как только искать пути сохранения моего духовного здоровья.
…Шестимесячные курсы очень быстро завершились. Туркестанский легион должен был состоять из пяти рот. В каждой роте — по четыре отряда, в каждом отряде — до тридцати бойцов.
После окончания курсов я, казах, узбек и таджик были назначены командирами отрядов в той же самой роте. Казах и узбек, как и я, не закончили обучения в институте. Таджик же был замкнутый человек, и я о нем ничего не знал.
Пленных, привезенных в легион из лагерей, откармливали около двух недель, затем распределяли по отрядам; после двух-трех месяцев обучения их отправляли на восток охранять железнодорожные пути и склады с оружием, а на освободившиеся места из лагерей для военнопленных привозили других туркестанцев.

…В конце 1943 года весь легион был погружен в товарные вагоны на станции Легионово и направлен на юго-запад Франции, в город Аlbi.
…Для меня не было никакого смысла оставаться в легионе. Я не был туркестанцем. Туркестан был для меня какой-то призрачной страной.
Через три дня после размещения легиона около городка Алби я подал командиру прошение о желании вернуться в Крым. На трех листах рукописного текста я подробно изложил причины, побуждающие меня к этому. Думаю, ветер милосердия где-то ожидал того дня, когда он сможет прилететь и погладить мое лицо; удивительно скоро я получил ответ командира на мое заявление: мне было разрешено вернуться в Крым.
…Когда я прибыл в Варшаву, зима была в разгаре. На улицах Варшавы бросалось в глаза скопление войск. По движению войсковых соединений, возвращавшихся с востока, по их манере держать оружие и по погасшей на их лицах немецкой гордости было понятно, что черные тучи, копившиеся на восточной стороне неба, уже двинулись на запад.
…Мне разрешили остаться в здании комендатуры на улице Ноrtensia до тех пор, пока не будет открыта дорога на Крым.
На следующее утро я узнал, что в помещениях комендатуры, кроме меня, находились столкнувшиеся с теми же проблемами грузины, армяне, кавказцы, даже албанцы и боснийцы.
…Я был уверен только в одном: я больше не обязан быть храбрым; война меня не ожидает. Я больше не буду смотреть в лицо смерти с близкого расстояния; пережитые мною трагедии больше не повторятся.

Целыми днями я не выходил из здания транзитного пункта. Но с каждым днем в нем оставалось все меньше людей. Воинские объединения с восточного фронта, не останавливаясь, проходили через Варшаву на запад; даже отдельные солдаты или группы солдат, на заходя в транзитный пункт, продолжали свой путь.
В этих условиях мне ничего не оставалось, как думать только о себе. Но в одном я был уверен: дорога на восток для меня навсегда закрыта. Что же ждет меня?
Нет, я не имел права умереть. Я должен был жить.

(ДЖЕНГИЗ ДАГДЖИ ПОЗНАКОМИЛСЯ С ДЕВУШКОЙ РЕГИНОЙ, РАБОТАВШЕЙ В ПРИНАДЛЕЖАВШЕМ ЕЕ СЕМЬЕ ВАРШАВСКОМ КАФЕ).
…В транзитном пункте, кроме меня, оставалось еще несколько человек; в любое время и я мог получить приказ возвратиться назад. Возвращаться назад для меня значило умереть. Это было бы даже хуже смерти.
Я не мог просить о помощи Регину. Но мне было необходимо где-то укрыться. А потом, возможно, сдаться советским войскам.
Все эти дни Регина встречала меня с изменив¬шимся выражением лица. Она смотрела мне в глаза со смешанным чувством радости и печали; я понимал, что может случиться что-то неожиданное.
И это случилось.
— Ты сможешь уехать в Сzestochowa? — спросила меня Регина.

Утром следующего дня я покинул Варшаву.
В Ченстохове я легко нашел то место, где я мог остаться на какое-то время: в подвальном этаже дома недалеко от центра города меня встретил рабочего вида мужчина по имени Владек, который жил здесь с семьей.

Вскоре я разобрался в себе и понял причину сближения Регины со мной: у нее были связи с подпольной организацией Армия Крайова, боровшейся против немецких оккупантов. Она, как и ее подруги, играла активную роль в этой подпольной организации. И хотя в ее обязанности входили только подготовка и распространение пропагандистских материалов, она посчитала необходимым помочь мне в моем трудном положении и потому отправила в город Ченстохова. Точнее говоря, у Армии Крайова в некоторых городах были дома, где бежавшие из лагерей для пленных могли найти убежище.
Части Советской Армии уже приближались к Ченстохове. По словам пана Владека, в городе было удивительно спокойно; немцы очень редко встречались на улицах, но все же они были готовы пустить в ход свое оружие.

Накануне ухода из города немцев пан Владек принес поддельное удостоверение личности для меня на имя Д. Суварски. С удостоверении личности мы спокойно могли выйти из дома.
Поддельным именем Суварски я пользовался и после войны в качестве добавки к своему имени — Дженгиз Дагджи-Суварски. В Ченстохове я жил целый месяц.
Однажды в полночь пан Владек разбудил меня. Кто и как принес это известие, не знаю: госпожа Регина Клешко звала меня в Варшаву.

( РЕГИНУ В ВАРШАВЕ ДЖЕНГИЗ ДАГДЖИ НЕ ЗАСТАЛ).
Внезапно в голове промелькнуло: Франкфурт-на-Одере... Когда я был в Крыму, услышал, что во Франкфурте-на-Одере существует крымскотатарский национальный комитет. Интересно, так ли это? Если это правда...
Я немного успокаиваюсь. Если это правда... М выбросят меня на какой-нибудь спокойный берег?
Через два часа я вышел из поезда во Франкфурте-на-Одере.
Среди членов комитета, расположенного на окраине города, были люди, знавшие меня по Крыму; меня встретили как молодого крымского поэта. Такой великодушный прием не только воодушевил меня, но и вселил в меня гордость за то, что я нахожусь среди своих людей и стою на своих ногах.
…Утром следующего дня вместе с уполномоченным комитета мы зашли в городской муниципалитет и выправили мне удостоверение личности. Теперь было ясно, кто я.

Помню, в тот день, когда началось Варшавское восстание (1-го августа 1944 года), я уехал из Франкфурта-на-Одере и через три дня уже работал в газете «Yas Turkistan» (Молодой Туркестан), которая начала издаваться в Берлине.
Мне был поручен отдел литературы; я просматривал стихи и другие художественные тексты, присланные в редакцию, и наиболее интересные из них готовил к печати.

…Варшавское восстание было подавлено. Слышал, что город был превращен в руины. Смогла ли госпожа Р. Клешко вырваться из этого огня? Если смогла, то где она теперь? Я буду тебя ждать, — написала она в своем письме.

…Последняя неделя ноября (1944).
Я в редакции. И вдруг происходит что-то необъяснимое и удивительное: человек в военной форме открывает дверь моей комнаты и, не входя, спрашивает:
- Тебя зовут Дженгиз? Так ведь?
…Меня ожидала женщина в старом пальто с нашитой на воротник буквой «П»; голова ее была туго повязана синим платком в белый горошек, на ногах были сандалии на деревянной подошве…
Вместе с оставшимися в живых после Варшавского восстания Регина Клешко была вывезена из Варшавы. Некоторое время она находилась в концентрационном лагере на востоке Германии. Два месяца назад вместе с другими польскими женщинами она была направлена из концлагеря в Берлин для работы в фирме электрооборудования Bewag. Под охраной надзирателей польки ходили по улицам города и в руинах разрушенных при бомбежках домов искали электроприборы, которые затем на своих спинах уносили на склад. Поэтому для предохранения от электрического тока им всем выдали обувь на толстой деревянной подошве.
В тот день мы стояли в самом начале долгого, очень долгого совместного жизненного пути.

Части Красной Армии приближались к Берлину...
— Если ты меня любишь, по-настоящему любишь, уходи из Берлина... Я буду ждать тебя в Варшаве, — говорила Регина.
«Тебе здесь нельзя оставаться. Через неделю-две части Красной Армии будут в Берлине».
Я и сам это понимал, но когда я наивно говорил ей: «Ну и пусть приходят, я ведь ни в чем не виноват», — она печально смотрела мне в лицо.

…После полудня в купе венского поезда мы выехали из Берлина; наш поезд, миновав Дрезден, в полночь должен был прийти в Вену. А уже оттуда...

…Направляясь к границе со Швейцарией, мы встретились с американскими солдатами. Может, погибшие земляки были платой за нашу свободу? В ту минуту я не мог думать об этом.
Американские солдаты погрузили нас и всех, кого они встретили на этой дороге, в военные грузовики и привезли в лагерь беженцев в Landeck.

Вскоре после окончания войны в Европе (18 июня 1945 года) мы с Региной сочетались браком. При содействии церкви города Landeck из канцелярии Папы Римского было получено разрешение обвенчать нас при условии, что каждый из нас останется в лоне своей религии. Обряд бракосочетания сначала был проведен по-мусульмански в бараке лагеря, потом по-христиански — в городской церкви.
24 октября 1945 года у нас родилась дочь Арзы-Урсула.

В 1946 году вместе с семьями военных, имевших отношение ко 2-му объединенному корпусу генерала Андерса, мы были морем эвакуированы из Италии в Англию.

***
ПРИМЕЧАНИЕ: Корпус был создан генералом Владиславом Андерсом в 1941—1942 годах на территории Советского Союза. Армия подчинялась эмигрантскому польскому «лондонскому правительству», с согласия СССР ушла в Персию, стала воевать за Британию (1943-1945 годы).

(no subject)

                                                           Айдын Шемьи-заде


Маленькая национальная поэма


                        Посвящаю соратникам по Первой организации
крымскотатарского сопротивления.


1.

Над крымской степью древние курганы
Стоят на страже старины седой.
Сегодня ты известен как татарин,
Но звался скифом давний предок твой.
Он в горный край, в страну суровых тавров,
Привел на дружбу свой народ степей.
И много разных рас затем пристало
К стволу, возросшему до современных дней.

Дешт-и-Кыпчак обилен племенами,
На всех знаменах Волчья Голова.
Пришли на смену таврским названьям
Привычные нам тюркские слова.
Но неустанный вечный рок событий
Одним несет триумф, другим беду.
И подчинившись новой мощной силе,
Кыпчакский Крым вошел в улус Бату.

В Средневековье у кормила власти
Встал той поры обычный феодал.
По духу времени и по законам касты
С соседями дружил и воевал.
Один был друг Хмельницкого Богдана,
С Иваном Третьим побратался тот.
Но Крым тебе достался не от ханов,
Твой предок – гордый трудовой народ.

Перевернулась лестница однажды,
Сосед коварный Крымом овладел.
С содействия судей и мурз продажных
Создал в Крыму российский беспредел.
Императрица-немка на престоле -
В России нищей первый крепостник.
В Крыму Потемкин по державной воле
Рекрутчину и барщину воздвиг.

Подкупленные муллы неустанно
Дурачили запуганных невежд.
И за море к чужим «бахористанам»
Бежали те, лишившись всех надежд.
А бывшие гераи и ширины,
Чтоб получить российские чины,
Предав ислам, пошли в христианины,
Наслав позор на честь своей страны.

Но поднялся над сбродом водевильных,
Санкт-Петербургом вскормленных «дворян»,
Крым-Хаваджи, и вслед за ним явились
Баданалы Абдурефи, Нури Асан.
В народной жизни, сжавшейся трагично,
Пытались эти славные мужи
Остановить искавших доли личной
За морем, Крым оставив на чужих.

На ниве той, возделанной судьбою
Великих в своей скромности людей,
Созрело поколенье боевое,
И первый среди них – Исмаил-бей.

Очнувшись от столетнего забвенья,
Мы осознали долг за отчий край.
И вопреки российскому правленью
Вожди созвали Первый Курултай.
И знамя единения народа
Над Крымом поднял Челебиджихан.
Но Север бросил на ростки свободы
Убийства, лицемерье и обман.

Пройдя свой путь среди шипов и терний,
Мы ждали изменившихся времен.
И новый русский вождь Владимир Ленин
Нам обещал свободу и закон.
Но по имперским замыслам двуличным
Народ был загнан в карцерный режим.

А мир глядел с постыдным безразличьем
На варварски опустошенный Крым.



2.

На Москве воцарился губитель народов,
Хладнокровный убийца, презревший закон.
И нависли над Крымом проклятые годы,
Обвалившись из черного списка времен.

В плодородных оазисах, в жаркой пустыне
Погибают изгнанники крымской земли.
Азиатское солнце с безоблачной сини
Жжет и губит их прах в азиатской пыли.

А на крымской земле в красноречье убогом
Унижают и пачкают память веков,
В озлобленье неправом забывшие Бога,
Не позванные гости татарских домов.

И восходят над Крымом ночные светила
Как алмазы на бархатном трауре крыл,
Что простер над безвременной свежей могилой
Демон смерти восточных племен Азраил.

Но не стынет горячее солнце пустыни
От тяжелых утрат мой народ не пропал.
Разомкнулись глаза, распрямилися спины,
Возродился старинный джигитский запал.

Развернулися плечи у юношей дерзких,
Гордо голову поднял седой ветеран.
И сплочением воль против силы имперской
Встал народ, пересилив террор и обман.


3.

Пришла пора «гуманности» натужной -
Державных бесов ханжеский прием:
«Дай боже вам все то, что нам не нужно,
А то, что нам по нраву, – не вернем».

В своих горах вайнахи и балкарцы,
В родную степь вернулись калмыки.
А нам синклит тупых кремлевских старцев
Узбекские отдал солончаки.

Когтистою имперскою клешнею
Вцепились в наши горы и поля.
И похвалялись крымскою землею,
Как бы медалью на груди Кремля.

И шустрые политики вещали
О равенстве, прогрессе и т.д.
И даже те, кому мы доверяли,
Не помянули нас в лихой беде.

Гей, мой народ! Хоть ты и прав, бесспорно,
Отбрось мушкет, и саблю не востри.
Нет, не царям решать, где наши корни,
Не им менять того, что дал Тенгри.

Естественный закон превыше брани.
Мы восстановим наш священный Крым.
Простим врагов, и мстить им мы не станем.
Пусть будет совести укор возмездьем им.



4.


Встречает древний Крым как долгожданный дар
Из полона пустынь вернувшихся татар!
Из царств солончаков вернувшийся народ
Отечество свое, ликуя, узнает.

Привет тебе, мой Крым, прими своих детей,
Возросших от твоих таинственных корней,
В чьих жилах тавров кровь, чья кость – от кости скифов!
Привет тебе, мой Крым, земля эллинских мифов!

Здесь хитрый генуэзец, жесткий гот,
Здесь сплав веков – единственный народ,
Здесь всех сплотил в истории былой
Кыпчакской вольницы живительный привой.

Тебя воспел божественный Гомер,
Здесь на стезях твоих бродил Ашык Умер.
Здесь узнают меня река, скала, родник.
Я здесь к земле как к матери приник.



5.

Да, мы вернулись в наш родимый дом,
А в доме нашем пахнет воровством.
И слышится разбойный пересвист –
То буйствует коммуно-шовинист.
Фантомная его терзает боль -
Имперская сошла со сцены роль.
……………………………………………

Вы как осот во ржи, вы, люди с черной кровью!
Смените крови цвет, придите к нам с любовью!
И мы забудем зло. Мы скажем вам «Селям!».
Обычай наш – почтение к гостям.

Нам каждый друг и брат, но более всех тот,
Кого сегодня мир татарином зовет.
Столетий прочный сплав – народ судьбы одной,
Со славой общею и общею бедой.



6.

На крымском небе летние зарницы
Сулят обилье нивам и садам.
И Крым открыл друзьям свои границы!
Селям алейкум! - Алейкум селям!


***

2007 г.

(no subject)

НОЧНЫЕ ПУТЕШЕСТВИЯ ВО ВРЕМЕНИ

1. Таврские времена

Когда в предвечерний час впереди голубой громадой возвысился мыс Полуострова, Большой Фока велел спустить все паруса на корабле. Вслед за «Белой волной» паруса спустили и на остальных одиннадцати судах, гребцы засушили весла, и вся эскадра легла в дрейф.
- Дождемся ночи, - сказал Большой Фока, - и на веслах подплывем к пологому берегу слева от Голубого мыса. Я там бывал.
Темнота накрыла море и невидимый, но ощущаемый берег, откуда порой набегали потоки теплого воздуха. Был месяц май.
Большой Фока решил выждать до поры, когда Веспер уйдет за горизонт, и тогда уж начать осторожное продвижение к негостеприимному берегу. Но когда наступил, казалось, подходящий момент для скрытого приближения, по округе Голубого мыса вдруг вспыхнули костры – это тавры давали знать, что коварный противник ими обнаружен и они готовы к ночной битве. Если, конечно, нападающие настолько незнакомы с тактикой ночной баталии на побережье, что все же рискнут пойти на штурм.
Фока отменил попытку высадки. Было ясно, что совершенно не ориентирующиеся на незнакомом берегу, эллины будут уничтожены таврским воинством. Но предводитель греческих пиратов не собирался свертывать экспедицию из-за неудачи ночного штурма. При свете солнца смелые и хорошо вооруженные греки имели хорошие шансы захватить негостеприимное побережье и закрепиться на нем.
Таврский берег был, действительно, негостеприимен. А с чего ему быть гостеприимным, если с моря к Полуострову то и дело приходили жаждущие завладеть удобными лагунами морские разбойники, нанятые для своего промысла богатыми негоциантами. Таврские общины вели торговлю по морю и по суше, через окруженный мелкими заливами перешеек. Но таврские суда на море встречали противодействие со стороны «гостей» с Эгейского моря. Торговля по суше была обильная, торговцы шли и с запада, и с востока. На прилегающих к горному массиву Полуострова степях возникали большие и богатые торжища, которые в наше время называют ярмарками. Посещали эти ярмарки в большом количестве и греческие торговцы, которые с давних времен отличались коммерческой хваткой и беззастенчивой хитростью. Однако аппетит их был ненасытен, они жаждали вывозить поступающие из дальних стран экзотические товары морем, вести бесконкурентную торговлю с населением восточных и южных берегов Понта. Проблема имела мирное решение – договориться с таврскими общинами и платить аборигенам Полуострова определенную мзду в качестве арендной платы за расположенные в удобных местах побережья фактории. Но амбиции нашептывали этим шовинистам древности, что не достигшие в искусстве и архитектуре эллинских высот аборигены достойны только быть укрощенными силой. Пройдет еще немало столетий, когда греки поймут, что агрессией против тавров, достигших в оборонительных стратегиях больших успехов, им не добиться желанной цели, и тогда по мирным соглашениям в некоторых местах Полуострова возникнут греческие колонии – к довольству всех сторон.
А пока торговцы с Эллады шли караванами по суше. С одним из таких караванов побывал в Таврике и с известными целями пробрался к Голубому мысу Большой Фока, тогда носивший имя просто Фоки. Сейчас этот Фока обдумывал план предстоящего утрешнего штурма таврского берега.
Воины, в то же время выполнявшие и обязанности гребцов, еще спали, когда их предводитель вышел на палубу. Его приветствовал одинокий караульный, несущий дежурство с ночи. Большой Фока знал, что на других кораблях также несут дозор такие же бдительные стражи.
- Поднимать остальных, капитан? – спросил караульный, поднося вождю небольшой кувшин с чистой водой.
- Нет, пусть поспят, - был ответ, - мне еще нужно обдумать обстановку при свете восходящего Светила.
Расстояние до берега было достаточно велико, высокий и округлый, далеко выдающийся в соленые воды мыс полностью оправдывал название, данное ему пришельцами с моря, возвышаясь голубой громадой, на которой нельзя было разглядеть ни серых скал, ни зеленых склонов. Костры были потушены, и, как догадывался грек, аборигены готовили нападающим неприятные сюрпризы.
Небо было чистое, без единого облачка. Несмотря на ранний час, воздух был очень теплым и влажным, что случалось редко в это время года. Вот из-за горизонта показалась верхушка солнечного диска, и сразу же море заиграло красно-золотыми блестками – в сторону берега дул несильный ветер, рождающий на воде мелкую рябь. Фока посмотрел на затененную кораблем поверхность и увидел проносящиеся на небольшой глубине стайки хамсы. Это было признаком того, что из глубин поднялось холодное течение. Изощренная мысль Фоки интенсивно заработала, выискивая из памяти что-то очень важное в данной ситуации. Ага, холодные воды поднялись к поверхности, стало быть, воздух над водой станет охлаждаться. Если масса холодной воды велика, то над морем должен появиться туман, который двинется к берегу. Следовательно…
- Будить всех, готовиться к бою! – дал команду главный пират, и команду эту продублировали на всех остальных судах.
А над морем, действительно, стал сгущаться белый туман, пронизываемый все еще красными лучами солнца. Но туман становился все плотней, и вскоре уже лучи светила не проникали сквозь ползущее по над самой водой облако. Все корабли оказались внутри него, и сигналы даже на малом расстоянии можно было с трудом передавать только заранее обусловленными огнями зажженных факелов. Эскадра на парусах и на веслах бесшумно приближалась к берегу вместе с двинувшейся к берегу посеревшей туманной завесой. Греки мысленно вознесли хвалу Посейдону, владыке морей, укрывшему их корабли облачной пеленой. Однако то ли Посейдон не был удовлетворен восхвалениями, то ли оперативно сработала Орейло, богиня тавров, по своим каналам установившая связь с владыкой морей и убедившая его в том, что он потворствует недоброму делу, но обстоятельства изменились. Скользящее над водой облако вдруг поднялось, и перед настороженными таврами предстали как на ладони все двенадцать кораблей пиратской армады. И Фока узрел, что по всему низкому берегу стоят опасные для кораблей метательные орудия тавров, а за ними выстроены ряды грозных воинов в непробиваемых греческими стрелами одеждах из кож быков, и числом эти воины в два раза превышают число бесшабашных искателей удачи с берегов Эгейского моря. Наверное, бесшабашнейшим из них был сам их предводитель, но считать он умел, поэтому остановил свою эскадру, не достигнув расстояния полета метательного снаряда, и корабли греков двинулись назад - сперва на веслах, а потом и маневрируя парусами.

…Старый тавр по имени Корр с видимым облегчением снял кожаные рукавицы и присел на камень. Его сын, здоровый сорокалетний воин, бросил взгляд на отца, потом поглядел в сторону удаляющихся вражеских кораблей. Лицо его оставалось напряженным и злым, он жестко произнес:
- Жаль, что сбежали… Я бы хотел всадить Большую Стрелу в размалеванный борт этого разбойника.
Старый Корр подумал, что сам он в нынешнем возрасте сына был помягче, возможность разъединиться с врагом не вступая в сраженье его всегда радовала.
- Пусть эти корабли приходят к нам поодиночке с товарами для торговли, - произнес он примирительно, на что суровый сын его возразил с той же жесткостью в голосе:
- Созданную тобой, отец, Большую Стрелу я буду с наслаждением всаживать в борт любого корабля, приближающегося к нашему берегу. Клянусь горами Сала!
Горы, которые мы нынче называем Крымскими, наши давние предки называли Сала.
- Но это может быть торговым кораблем, - миролюбиво заметил старый мастер боевого оружия.
- Торговцы должны оставлять корабль на рейде и подплывать к моему посту на малой лодке! – сын его был непреклонен.
- Дедушка, я того же мнения, что и отец, - воскликнул пятнадцатилетний внук старого изобретателя. – Я за то, чтобы топить любой чужой корабль, а если чужие пловцы спасутся, то их можно простить.
- Великая богиня Орейло велит приносить ей в жертву каждого десятого пленника, а остальных девятерых держать в работниках семь лет, - вмешался в разговор жрец Ант, всегда присутствующий в рядах воинов, готовящихся отбить нападение разбойников с моря…
Стоящий тут же, но пребывающий невидимым и неосязаемым Камилл уже знал, что эти трое мужчин возрастом от пятнадцати до шестидесяти лет - семья лучших изобретателей метательных орудий - являются его пращурами. Как он мог понимать то, о чем говорили его дальние предки? Так он и не понимал слов, он, непостижимым, как и его появление здесь, способом улавливал досконально смысл сказанного.
А облако, пришедшее с моря, застряло теперь за спиной Аю-Дага, именуемого в те давние времена Голубым мысом.

(no subject)

Айдын Шемьи-заде

Как обстояло дело с властью в Крыму в последних числах декабря и в первых числах января (1917 – 18 гг)?

Как мы уже знаем, в ситуации, когда Временное правительство перестало существовать, пророссийские комитеты и комиссариаты оказались в состоянии разброда и бездеятельности.

Необходимо было создать центральную организацию, которая стала бы авторитетом для всех групп населения. Такой организацией, авторитет которой подкреплялся шеститысячным вооруженным соединением, стал с начала ноября, как сказано выше, Губернский революционный комитет, работавший под контролем сначала Мусисполкома, а затем сформированного Курултаем Национального правительства.

Попытка создать краевую власть в образе Совета народных представителей породила не имеющий авторитета «вялый и беспомощный» фантом, как охарактеризовал его В. Г. Зарубин («Историческое наследие Крыма», №11, 2003 г.).

13-го декабря Крымская Национальная Директория объявила себя Крымским Национальным правительством. У этого правительства были шансы оживить работу Губернского революционного комитета, наличествовали кадры, налаживались связи.

Как признает даже такой автор, как В. Елагин (Революция в Крыму. № 3, 1923 г., стр. 74), в результате активной и разумной деятельности фактическим гегемоном положения в Крыму пребывали крымскотатарские революционеры «во главе с Челебиджиханом».

Во главе с Челебиджиханом… Да, Челебиджихан искал и находил оптимальные выходы из возникающих трудных ситуаций.

Назначенный в Национальном правительстве директором по военным делам Джафер Сейдамет, пользуясь отсутствием Челебиджихана и игнорируя протесты соратников, предпринял странную операцию по ликвидации Крымского революционного штаба, в котором реальная власть до того была в руках татар, и сформировал при участии ярого монархиста Макухина, бывшего полковника Генерального Штаба Императорской армии, «Штаб революционных сил». Исмаил Фирдевс вспоминал, что Курултай потерял в результате власть, которая находилась теперь в руках офицерских отрядов и штабов, которые сосредоточились под вывеской СНП.

Теперь, после 19-го декабря, армейские дела были подчинены военному министру СНП Джаферу Сейдамету. И Совет народных представителей теперь, благодаря Джаферу Сейдамету, никто не мог бы назвать «вялым и беспомощным»!

Теперь, после 19-го декабря, шансы на обладание всекрымской властью имел Совет Народных Представителей, тот самый Совет, в котором татарам было предоставлены унизительные три места из 48-ми.

Челебиджихан ясно представлял себе позицию тех контрреволюционных сил, которые, якобы, «сотрудничали» с татарскими революционерами в СНП.  И он понимал, что борьба с большевиками, захватившими власть в Центре, и имеющими в перспективе возможность одержат верх во всей России, окончится крахом для Курултая.

9-го января 1918-го года открылась очередная Чрезвычайная сессия Парламента (Курултая). Челебиджихан назвал безобразным фактом, что в СНП среди 48-ми членов было только 3 татарина, и  огласил проект создания всекрымского краевого органа власти, по-честному включающий по 10 представителей от СНП, от татар и от большевиков. Это была последняя попытка придать новые силы Национальному правительству и попытка создать работоспособную общекрымскую власть.

Большевики приняли предложение Челебиджихана. Однако СНП категорически отверг это предложение. 

На Курултае против создания трехстороннего соглашения резко выступил Джафер Сейдамет.

«У нас есть краевая власть – Совет Народных Представителей», заявил он («Южные ведомости», 12 января 1918 года).

11-го января 1918-го года Курултай большинством в 43 человека против 12 принял сторону Джафера Сейдамета и отклонил предложение Челебиджихана. По этой причине  Челебиджихан подал в отставку и ушел из Курултая и с поста руководителя Национального Правительства.

По всей видимости, эмоциональное неприятие большевиков, сместивших в результате мятежа легитимное Временное правительство Керенского, возобладало среди членов Курултая над трезвой оценкой противостоящих сил. Большинству курултаевцев казалось, что отвергая большевиков, они становятся на сторону демократического Временного правительства, признавшего государственность Крыма. Но в СНП преобладали ярые противники февральской революции и Временного правительства. И тем более полковник Генерального штаба Макухин не был сторонником демократического правительства России, образованного после свержения царской власти.

Непонятно, почему Али Боданинский и Челебиджихан не смогли донести эту простую истину до курултаевского большинства.

Председателем Крымскотатарского Правительства стал Джафер Сейдамет.

Теперь во главе национального движения стоял в качестве триумфатора Джафер Сейдамет!

Если судить по тогдашнему поведению Джафера Сейдамета, то он был вполне удовлетворен ситуацией - в книге «Bazı hatıralar» (стр.280) он кратко пишет, что после победного для него голосования на Курултае он «отправился выполнять работу в штаб  при СНП», а не в лишенное по его воле власти Национальное правительство.

Итогом этой ли работы стало отправление 12-го января - уже на следующий день после свержения Челебиджихана! – крымскотатарских эскадронцев и пехотинцев  под Севастополь против превосходящих сил большевиков на заведомую гибель?

11-го января Джафер Сейдамет захватил власть и стал первым лицом в Национальном правительстве.

14 января 1918-го года большевики захватили Симферополь и разогнали Курултай и Национальное правительство, как ответ на нарушение заключенного Челебиджиханом соглашения.